Книги
Реклама
Александр Андреев. Иван III

Примечание 29


БРАК АЛЕКСАНДРА КАЗИМИРОВИЧА С ЕЛЕНОЙ ИВАНОВНОЙ. 1494–1495 ГОДЫ.

Когда Московское государство начало наступление на Литву, то Ягеллоны решились остановить это наступление посредством брачной системы, и Александр Казимирович предложил свою руку дочери Ивана III. Согласие было дано, заключен был мир и потом Московское правительство потребовало от Александра обязательства, что дочери Ивана III, Елене Ивановне, принуждения в вере не будет. Литовское правительство дало на это обещание и тем положило основание права вмешательства Московского правительства во внутренние дела Литвы, в качестве защитника православия. Дело было так.

Как только Иван Васильевич поцеловал крест на договоре, то велел послам выступить в другую горницу и выслал к ним князя Патрикеева с боярами. Бояре говорили послам о том, чтоб великий князь Александр дал утвержденную грамоту о держании Еленою Ивановной греческого закона, и при этом велели прочесть пред послами образец такой грамоты; она была следующего содержания: «Мы, Александр (титул) дали есмы этот лист брату моему и тестю Иоанну Государю всея Руси (титул) на то, что за меня дал свою дочерь Елену, и нам его дочери не нудить к римскому закону, держати ей греческий закон». Выслушав грамоту, послы сказали: «такую грамоту наш государь даст за своей печатью». Список с этой грамоты они взяли себе. В воскресенье на масляное заговенье был послам официальный обед у великого князя, – здесь их дарили «сватовства деля» от великого князя, великой княгини и невесты. После пира послов угощали (поили) на их подворье; а на другой день великий князь послал к ним поминки против их поминок, «да что и свыше надавал». 11 февраля послам был дан отпуск, а 12 они поехали в Литву.

9 марта отправилось из Москвы в Литву посольство, с громадной свитой; оно ехало как для присутствия при целовании креста Александром на договор о мире, так и по случаю сватовства. Послы должны были говорить от Ивана Васильевича Александру: «мы, с Божией волей, свою дочь даем за тебя и обручали ее с тобою твоими послами. Мы здесь твоим послам велели говорить о греческом законе, и послы сказали, что держать нашей дочери греческий закон и от тебя ей в том неволи не будет; да послы взли и список какую тебе дать грамоту о греческом законе за своею печатью и ты бы дал ее нам». Московским послам было наказано говорить накрепко, чтобы великий князь Александр дал такую грамоту слово в слово по списку; а если великий князь крепко не захочет давать грамоты, то об ней не стоять, а утвердить его речьми, чтобы крепкое слово молвил, что неволи в вере Елене Ивановнене будет. А начнут боярам говорити о сроке, когда по княжну приезжать, то назначать срок не ранее Петрова (29 июня) или Ильина (20 июля) дни, а если захотят позднее, то на их воле.

По дороге в Литву везде бояр встречали с почетом и угощали; еще больший почет был им оказан в Вильне. Когда бояре проговорили речи о сватовстве, то им без всяких разговоров подали грамоту о греческом законе. Но, прочитав грамоту, бояре отказались ее принять, по тому случаю, что в ней не была проставлена строчка против московского списка: «а коли похочет своей волею приступить к нашему римскому закону, ино ей в том воля». О крепком слове, которым можно было ограничиться, они уже не упоминали. На отпуске этих послов великий князь Александр, отступив немного от своего места, давал руку боярам и говорил: «мы брату и тестюнашему дякуем за то, что он хочет с нами жить в кровном связанье и вечной приязни». После же его слов бывший послом о мире и сватовстве пан Петр Янович, воеводв троцкий, говорил: «наш государь по желанию вашего давал вам лист о греческом законе и вы его не хотели взять, и поэтому наш государь пошлет до вашего своих послов об этом деле и о других». С этим отказом бояре 30 апреля поехали а Москву. Их провожали по-прежнему; но после этого посольства пересылка о сватовстве на время прекратилась, и обещанное посольство не являлось слишком три месяца. Из Москвы не заговаривалм об этом деле и пересылки между правительствами шли о делах служебных князей (Было два посольства: из Литвы о князе Мезецком и из Москвы о княгине бельской. Посольство о князе Мезецком действительно было в октябре). Наконец 13 августа приехал из Литвы посол Лютавор Хребтович. В речах к великому князю он благодарил по-прежнему от имени своего государя за то, что Иван Васильевич дает за него свою дочь и потом прибавлял, что великий князь Александр давал боярам грамоту по тому, как той грамоты следовало быть; но они ее не взяли. Лютавор представил и список грамоты. Об том же говорил Лютавор и боярам, которые в последний раз были послами в Литве. Когда дело дошло до переговоров с боярами, то последние прямо объявили: «паны послы, Петр и Станислав, обещались, что великий князь Александр даст требуемую грамоту слово в слово против списка, так от чего же он теперь ее не дает?» Лютавор отвечал: «что мне наказал мой государь, то я и говорил великому князю, а больше мне ничего не наказано». На этот ответ бояре сказали: «великий князь согласился дать свою дочь за вашего государя, емли он даст грамоту о греческом законе, какую видели сами паны-послы; но когда великий князь Александр такой грамоты не дает, то и нашему государю нельзя за него дать своей дочери; и то дело не мы рушим, а рушит его великий князь Александр».

После этих переговоров Лютавор был приглашен на обед к великому князю Василию Ивановичу, и после обеда сказал своему приставу, что ему нужно видеться с боярином Дмитрием Володимировичем и дьяками; по этому он был приглашен прибыть для разговоров на следующий день. Теперь Лютавор говорил: «Пане Дмитрие! вчера ты нам говорил от своего государя: так что же ваш государь? не хочет брать таковой грамоты, какую мы давали и того деля не хочет дать своей дочери за нашего государя? А наш государь прислал с нами и другие речи: да ему казалось, что прежней грамоты бояре не взяли ради спора; а то что строка о римском законе вставлена в той грамоте, так он чаял, что ваш государь ту строку полюбит. Вы же не думайте, что я говорил, что наш государь не даст такой грамоты, какой вы требуете; такого дела я не могу на себя взять, потому что мне того не показано. По моему же разуму кажется, что если ваш государь накажет о той грамоте со мною, то наш государь пришлет ее и строчку о римском законе велит выкинуть, потому что неужели из-за строчки между государями свойству не быть, да и наш государь во всем полагается на вашего». После такой речи Лютавору дан был образцовый список грамоты о греческом законе и бояре сказали: «прежде бояр с панами говорили о сроке, когда приезжать за княжной, да тогда дело о грамоте не свелось, так и о сроке конца не уложили: а теперь бы князь великий Александр прислал ту грамоту не мешкая, и с кем ту грамоту пришлет, то с тем бы и о сроке наказал, чтобы нам было ведомо».

Итак, дело встало, как желали в Москве. Лютавор поехал в Литву 30 августа. Но там опять над этим продумали до ноября месяца. В эти промежутки между посольствами о сватовстве, как надо полагать, происходили пересылки между Вильной и Римом о браке католического государя с дочерью раскольника и из Рима дано было дозволение решиться на такое дело по нужде. В ноябре (16) приехал из Литвы в Москву писарь Адам; он привез требуемую грамоту о греческом законе и объявил, что паны за княжною приедут на Рождество Христово. Сам Иван Васильевич отвечал на это посольство: «что если паны за которыми делами не успеют в Москве быть на тот срок, то по крайней мере были бы на Рождестве, так, чтобы нашей дочери быть у великого князя Александра за неделю до нашего великого заговенья мясного».

На Крещенье 1495 года приехало в Москву посольство за княжной Еленой Ивановной; в числе послов был много хлопотавший о сватовстве пан Ян Забережский; но с послами не было их жен. После речей послов о цели их приезда и правления поклонов семейству великого князя, они явили от себя поминки великому князю, его детям и внуку; когда послы правили от Александра поклон и представили поминки от себя княжне Елене Ивановне, то княжна через боярина дяковала панам. В этот день приема послов для них был дан торжественный обед. Литовское описание этого посольства рассказывает, что во время пира «сам царь и великий князь московский, вспомнив подарки, пил романею за здоровье великого князя Александра и выпивши молвил: «чем бы те подарки можно отдарить?» Послы встали и низко ударили челом, как царю, и сказали: «те подарки потребуют великой приязни вашей царской милости к нашему великому князю королевичу польскому Александру». Иван Васильевич на это отвечал: «а какой? не откажу». Послы в другой раз поклонились и сказали: «наш великий князь не имеет отца, так просит, чтоб твоя царская милость принял бы его и был ему вторым отцом, давши за него дочь свою Елену». «До утра», сказал Иван Васильевич, «а теперь прошу, будьте веселы в палатах наших», и сказав это, вышел вон, приказав боярам угощать панов на их подворье.

Это было 10 января, а 11, в воскресенье, послы встали рано и поехали к обедне в Успенский собор: здесь был Иван Васильевич, обедню служил сам митрополит. По окончании службы послы, приглашенные через бояр, пошли за Иваном Васильевичем. Когда они вошли в покои, великий князь спросил их о здоровье. Послы благодарили за вчерашнее угощенье, и сказали: «государь наш челом бьет (?) о дочери вашей Елене и будет вам вернейшим помощником на всякого неприятеля». Иван Васильевич заплакал и сказал: «если так Богу угодно, то да будет его воля». За это послы опять били челом «до земли». Московский официальный рассказ об этом времени, не упоминая о слезах Ивана Васильевича, говорит, что послы были у великого князя и он им говорил: «панове, молвите от нас брату и зятю нашему, чтобы он на чем нам слово молвил и лист свой дал, на том бы и стоял и нашу дочь ни которыми делами к римскому закону не нудил, а если и похочет наша дочь сама к римскому закону приступить, мы ей на то воли не даем, да и он ей тоже на то воли не давал бы, чтобы из за этого между нами любовь и дружба не рушились. Да также молвите ему: как даст Бог наша дочь будет за ним, то он ее нашу дочь, а свою великую княгиню жаловал бы и держал так как Бог указал мужьям жен держать, а мы слыша к своей дочери его жалованье были о том веселы. Да молвите ль нам брату и зятю нашему, чтоб он учинил нас для, велел нашей дочери, а своей великой княгине поставить церковь нашего греческого закона на переходах у своего дворца у ее хором, чтоб ей близко к церкви ходить, а его бы жалованье нашей дочери нам добро слышати. Да молвите от нас бискупу да панам вашей братье, всей раде, да и сами того поберегите, брат наш и зять нашу дочь жаловал и между нас братство, любовь и прочная дружба непорушилась доколе даст Бог». И в этот день послы обедали у великого князя.

12 января послы были приглашены на двор великого князя и были спрошены, кому венчать молодых. Послы сказали, что венчать великого князя бискупу а княжну митрополиту, а если его не будет, то владыке. Об этом решении в этот же день послы отправили в Литву грамоту. После переговоров об венчанье шли еще переговоры о князьях. Так описывает этот день московские официальные бумаги; но вместо рассказа об этих событиях литовская записка говорит, что когда послы приехали в этот день, в экипаже, присланном за ними, на двор великого князя, то он, взявши двух старших послов за руки, повел их чрез свои комнаты, обитые золотом, к великой княгине, с ними шел и митрополит. Когда вошли к великой княгине, то послы поклонились ей до земли и просили у нее ее дочери замуж за их государя. Великая княгиня отвечала: «то Божья воля и дело моего государя». В это время вошла княжна Елена Ивановна к своему отцу и уклонившись стала. Послы взглянули на нее, уразумели, что это ангел в человеческом теле, и, засмотревшись красоте некоторое время, стояли как вкопанные; потом пали ей до ног и просили, чтобы она их государя держала в ласке; она же заплакала. После этого Иван Васильвич спросил послов, имеют ли они с собой портрет великого князя Александра. Поэтому послали на подворье, и портрет был принесен. Александр был написан весьма красивый, лицо белое, щеки румяные, глаза черные, ус только-что пробивался. Посмотрев на портрет Иван Васильевич сказал: «настоящий королевич польской! Ну, Елена, пусть малеванный остается у меня в покоях, а тебе живой великий князь Александр будет навсегда приятель». После этих слов Иван Васильевич благословил дочь, а послы ударивши челом, целовали руку цареву, царицыну и царевны и им сказано, что ехать в путь завтра рано.

13 января после обедни в Успенском соборе, на которой присутствовали сам великий князь с великою княжною, снохою, детьми и боярами, было прощанье. Великий князь, стоя у правых дверей, подозвал к себе панов и говорил им ту же речь к Александру, что и прежде. После этого они вышли на помост, у которого стояла тапкана (экипаж), долженствовавшая везти Елену Ивановну в Литву; здесь, простившись с дочерью, великий князь давал руку панам и приказал передать Александру от себя и великой княгини поклон, а от детей челобитье. В третьем часу дня Елена Ивановна, сопровождаемая громадною свитой и обозом с вещами, выехала из Москвы. В литовских бумагах говорится, что свита для проводов состояла из войска в 2000 человек, а возов скарбных с гербами выправлено до Литвы несколько тысяч. До Дорогомилова провожал ее великий князь Василий; здесь он угощал послов обедом; княжна же обедала у себя; на другой день послы поехали вперед, княжна же дневала на Дорогомилове; к ней приехали отец, мать и сестра. Отец, пробыв некоторое время, воротился в Москву; великие же княгини остались ночевать у невесты; на третий день отец опять приехал к Елене Ивановне; теперь было настоящее прощанье, и после обедни свадебный поезд двинулся в путь.

Отпуская в Литву свою дочь, Иван Васильевич дал ей список с своих речей, что говорил послам о греческом законе и кроме того память: «в латинскую божницу не ходить, а ходить ей к своей церкви; а захочет посмотреть латинскую божницу или монастырь, то посмотреть раз или два, а больше не ходить. Будет в Вильну мать Александра и когда пойдет к своей божнице и прикажет Елене идти с собой, то проводить свекровь до божницы и потом вежливо отпрашиваться в свою церковь, а в божницу не ходить. Да кроме того иные многие речи говорил Иван Васильевич своей дочери, чтобы она крепко держала греческий закон, а к римскому не приступала.

Во главе посольства к Александру находились князь Семен Ряполовский и Михайло Русалка, с ними ехали их жены. Послам было наказано, как княжна будет ехать в Вильну, то по дороге в городах заходить в соборные церкви и монастыри; где встретят княжну большие паны, то женам Семеновой и Михайловой выступить из тапканы, встретить паней; а садиться паньям в тапкану, одной или двум большим, рядом с княгиней Ряполовской; если встретит княгиня Олелькович, то перед ней княжне приподняться и посадить против себя. Да при случае молвить как пригоже, чтобы паньи не завсегда сидели в тапкане, а ночевать им у княжны не дозволять. Вообще на обеде у княжны и послам не быть, а если учнет бить челом какой-нибудь пан, что хочет дать княжне обед, то княжне обедать, но чтобы на обеде пана не было, а была бы только его жена. Великому князю Тверскому, князьям Шемячичу, Можайскому, Ярославичу и Верейскому, если они или их жены захотят бить челом княжне, то им у меня не быть; да когда княжна приедет в Вильну, то сказать великому князю Александру, чтобы эти князья и их жены к его супруге не ходили. Кроме этого дан был подробный наказ обо всех обстоятельствах свадьбы и главное то, что Елена Ивановна на вопрос бискупа при венчанье о том, люб ли ей великий князь Александр, должна отвечать: «люб мне и не оставить мне его до живота ни которые ради болезни, оприч греческого закона: держать мне греческий закон, а ему меня к римскому закону не нудить». А князь Семен Ряполовский должен был сказать при этом бискупу, чтобы и великий князь Александр у того же вопроса молвил, что ему к римскому закону своей жены не нудить. Остальные пункты наказа были в том же тоне.

По наказу, по приезде в Вильну, бояре прислали в Москву подробное описание случившегося во время пути и при венчании. На дороге к Вильне встретили княжну князья Вяземские и принесли поминки. За 5 верст до Смоленска встретили поезд паны послы, уехавшие вперед из Дорогомилова, наместник смоленский и все смоленские жители; наместник с панами, сошедши с коней, подошли к князю Ряполовскому; он вышел из саней и пошел с ними к тапкане и представил княжне.

Когда поезд въехал в Смоленские посады, то московские дети боярские сошли с коней и шли пешком около тапканы; около моста бояре князь Семен и Михайло вышли из саней и также шли пешком до соборного храма; здесь встретил княжну в сопровождении духовенства смоленский владыка с крестом и благословил им; княжна вошла в церковь и слушала молебен. После молебна княжна поехала к себе на двор, куда ее провожали паны; здесь княжна приказала князю Ряполовскому подчевать их вином. На другой день после обедни, на которой присутствовала и княжна; пришли к ней в светлицу бить челом жена наместника с подчерицею и жена маршалка Кошкина; тут же явился и смоленский владыка с поминками; их посадили на лавке и подавали вино: паньям сама княжна, а владыке князь Ряполовский. При выезде из Смоленска наместник проводил поезд с версту за город. Подобное же происходило при проезде во всех городах западной России; всюду по местам бито было из пушек где до какого места царевна приезжала на обед или на ночь. Еще до Смоленска бояре начали говорить панам о венчанье, чтоб быть ему в греческой церкви и венчать митрополиту или владыке или архимандриту. Паны им не давали ответа, а говорили, что обсылались об этом с великим князем, а он им ответа не дал. Наконец подъезжая к Вильне бояре начали говорить панам с бранью, почему они ответа не дают о венчанье, и паны, поговорив между собою, отпустили Яна Забережского к великому князю. Ян воротился из Вильны и объявил, что венчанью быть в римской церкви, а не в греческой. Бояре отговаривали это сильно, но по наказу в конец не упирались. Уже по дороге встречали княжну посланные от ее жениха с подарками. В Маркове встретил поезд маршалок Станислав Стромилов, и вместе с ним князь Константин Острожский и князья Иван и Василий Глинские. Стромилов говорил, что прислан служить княжне до Вильны и привез от великого князя воз (экипаж) княжне, великолепно убранный и в него было запряжено восемь жеребцов в богатой сбруе. Паны говорили, чтобы княжна продолжала путь в возу, но она приказала боярам это отговорить. За три версты до Вильны выехал верхом на встречу княжне жених, в сопровождении войска, как говорят от трех до четырех тысяч. Великий князь со свитой остановился пред тапканой, тапкана тоже остановилась. Московская свита на конях, одетая в соболи и бархат, встала около тапканы в виде полумесяца. От места, где стоял великий князь, до тапканы постлали алого сукна, а у тапканы золотую камку. На камку вышла княжна, а за ней боярыни; князь же великий сошел с коня и подошел по сукну к княжне, подал ей руку, спросил о здоровье, подал тоже руку и боярыням. В это время раздавались крики литовцев: «хвала Господу за такой великий дар, что дал нам дочь монарха московского иметь себе паньей! да здравствует на многая лета великий князь Александр, над нами пануючи!» Потом раздались выстрелы из мушкетов, а княжна, после свиданья с женихом, снова вошла в тапкану, и поезд в сопровождении литовцев двинулся вперед. Подъезжая к городу, великий князь Александр приказал княжатам и панятам сойти с коней и идти пешком по правую сторону тапканы, а московские дети боярские пошли по левую, сам же великий князь ехал перед тапканою. Все виленские жители встретили поезд и кидали цветы на дорогу; в то же время раздавалась стрельба с валу и замков.

Так ехал поезд до православной церкви Рождества Богородицы, где невеста вышла из тапканы. Здесь перед церковью встретил архимандрит Макарий, наместник киевского митрополита; после молебна княгиня Ряполовская и жена боярина Русалки расплетали косу невесты, покрыли покрывалом, надели на голову кику и обсыпали хмелем; сопровождавший невесту поп Фома, и благословлял ее крестом. После этого Елену Ивановну повели к жениху в римскую церковь Станислава; перед нею шел поп Фома и благословлял крестом. Перед церковью Станислава встретил невесту бискуп с крыжем, но ее не благословил им. Великая княжна встала рядом с женихом, под нее постлали бархат, который прежде был постлан перед тапканой, да на место положили сорок соболей. Началось венчанье. Бискуп говорил молитвы жениху, а поп Фома невесте, над которой княгиня Ряполовская держала венец. Когда нужно было пить общую чашу, то поп Фома подал вино невесте и потом скляница была растоптана. Подобное венчание не понравилось литовцам; великий князь и бискуп побранили на крепко, чтобы поп Фома не говорил молитв, а княгиня Ряполовская не держала венца, но князь Семен стоял тут же и отговаривал эти требования, а поп Фома продолжал свое дело. Московская официальная записка, сказавши это, не говорит нам, какое впечатление на литовцев произвели слова невесты о греческом законе и требование князя Ряполовского, чтобы и великий князь произнес при венчании слова о непринуждении своей жены к римскому закону.

Московская официальная записка кончает рассказ об этом браке так: «после венчанья великий князь пошел к себе в гридню, а великая княгиня в иную горницу с своими боярынями; да пришедши от венчанья великий князь послал за боярами и велел им быть у себя с поминками и речь говорить; бояре явлили поминки и в тот день ели у великого князя. А великая княгиня венчалась в своих портех, и нынеча уже четвертый день ходит в своих портех да и в кике, а на другой день великий князь велел явить себе крест с цепью и порты, в которых нужно быть после венчанья и после мыльны, а мыльны у великого князя не было и бояре то ему изъявляли да и речь говорили». Литовская же записка говорит, что после венчанья шли веселья недели с три, и после этого великий князь жил с своею супругою в великой любви, часто посылал поминки до царя, тестя своего, а царь до него.

Но брак был политический и принес совсем не то литовцам, чего ожидали в этом отношении. Купили они себе горе, да на свои гроши.



Геннадий Карпов. Москва, 1866.



<< Назад   Вперёд>>  
Просмотров: 1665