Книги
Реклама
Андрей Богданов. Александр Невский

Глава 1. Родители


В 1221 г., по расчётам историков – 13 мая[1], княгиня Ростислава Мстиславна родила в Переяславле второго сына – Александра Ярославича. О том, насколько трудно даётся изучение жизни святого князя, говорит то, что предметом споров стала не только дата его рождения, но даже личность матери! Одни историки полагали, что это Ростислава – дочь знаменитого политической мудростью и энергией князя Мстислава Мстиславича Удатного (то есть удачливого), другие писали о внучке рязанского князя Глеба Владимировича Феодосии Игоревне[2].
Сейчас принято считать, что христианское имя Феодосия носила всё-таки Ростислава, подобно тому, как славный отец Александра, князь Ярослав Всеволодович, в крещении был назван Фёдором. И, таким образом, Ярослав не вступал в третий брак. Почему в третий? Да ведь первый раз один из многочисленных сыновей Всеволода Большое Гнездо женился в 13 лет – на половецкой хатуни, внучке знаменитого хана Кончака, знакомого всем по «Слову о полку Игореве», друга, союзника и врага князя Игоря Новгород-Северского. Второй – на Ростиславе Мстиславне. Феодосия Игоревна выходила бы третьей).
Вы скажете, что в 13 лет мальчику жениться было рановато? Однако в 12 лет князь Ярослав Переяславльский смог вести полк в походе отца на половцев, так что законно считался воином, «мужем». В те незамысловатые времена люди даже не догадывались, что можно посылать в бой мальчиков, не получивших прав взрослого мужчины. «Мужем» звали каждого, имеющего право носить оружие. Поход русских полков в Великую Степь, как обычно, закончился миром, а приз – половецкую княжну – получил самый юный его участник.
В браке русского князя с половчанкой не было ничего необычного. Мамой Ярослава была осетинка, князья обширного рода Рюриковичей состояли в родстве чуть ли не со всеми правящими домами Европы, а половцы были не просто ближайшими соседями. Через них Русь держала контакт с высокой культурой Великой Степи, простиравшейся от Венгрии до Китая и Тихого океана. По количеству заимствований, сравнительно с группой кочевых и оседлых народов, составлявших культурно-экономическое пространство Степи, для Руси впереди была только Византия – непокорённая варварами часть Римской империи, прямая наследница культуры античного Средиземноморья.
Но в 1202 г., когда юный Ярослав в блистающем золочёном шлеме впервые скакал по главе полка в воинском походе на половцев, Византии уже наступал конец. Варварские орды крестоносцев выступили в набег, чтобы в 1204 г., вскоре после брака Ярослава с половчанкой, уничтожить Константинополь с большей частью накопленных в нём культурных ценностей. Почти вся европейская часть Византии, кроме Эпирского деспотата, была разорена, на её месте возникли полудикие королевства и герцогства, а православие силой заставили покориться папе римскому. Лишь клочок империи в Малой Азии с новой столицей в Никее сохранял культурную и религиозную преемственность с Византией. Никейский император и никейский православный патриарх сообща боролись против экспансии крестоносцев, чтобы после колоссальных усилий в 1261 г. вернуть в лоно культуры и Церкви испоганенный варварами Царьград.
Оплотом европейской культуры и православия, прямой наследницей античности оставалась лишь Русь. Но и её учла Римская курия в своих наивных, но крайне разрушительных и кровавых замыслах мирового господства. Всё в том же 1202 г., когда варварская орда втайне и исподтишка готовилась атаковать православие с юга (ведь на словах крестоносцы выступали союзниками Византии в борьбе с огромным мусульманским миром), менее сильное войско крестоносцев тихонько высадилось на берег и угнездилось в Прибалтике.
И сюда они на словах «пришли с миром». Да только католический епископ Альберт, едва появившись на берегу Рижского залива, зачем-то основал, с благословения папы римского, воинственный орден рыцарей меченосцев. Укрепившись в Риге, крестоносцы неумолимо и незаметно, как раковая опухоль, расползались по северо-западной границе Руси, прямо-таки исходя благожелательностью к русским князьям, которые могли одним походом стереть их в порошок. Даже в 1221 г., когда родился Александр, крестоносцы на севере продолжали обманывать Русь своим показным дружелюбием. Этим псам-рыцарям (их вдохновители, монахи-доминиканцы, сами называли себя «псами господними») Русь, в отличие от раздиравшейся усобицами Византии, казалась пока что не по зубам.
Впрочем, усобицы были в те времена всюду. Вся Европа, включая Русь и Византию, а также Северная Африка и вся Азия до самой Японии принадлежали дружинам воинов. Они во главе с князьями и стратегами, королями и деспотами, герцогами и боярами, ханами и сёгунами господствовали над мирным населением, навязывая ему свой суд и беря с него дань. Сравнительно мало чем владея, предводители могли содержать своих воинов за счёт поборов с подданного им населения и грабежа чужих земель. «Чужими» же считались земли, подданные другому предводителю воинов.
Постоянное состояние войны или подготовки к войне было главным, что поддерживало эту странную систему власти. Именно обещание защиты от набегов «чужих» воинов помогало собирать больше дани со «своих» земель. Ведь воинское сословие, удивительно единообразное по своей организации, составляло ничтожное меньшинство от запуганного военной угрозой населения Евразии и Северной Африки. Однако в отношениях между мирными жителями и воинами существовали нюансы, важные для понимания истории каждой страны и народа.
Одно дело было грабить и насиловать, завоевав чужой народ, и совсем другое – править единоплеменными подданными. В Западной Европе на землях Англии и Франции правили завоеватели: саксы и норманны в землях англов и бриттов, франки и бургунды – в стране галлов. Но уже в христианской части Испании, помимо завоёванной франками Испанской марки (современная Каталония и Арагон), воины не смогли установить бесчеловечную диктатуру над единородным им населением. Такие же проблемы у них были и в Германии, где не только вольные города, но и крестьянские общины подчас вели себя весьма независимо от князей, графов и рыцарей. Осмотрительно вынуждены были обращаться с подданными военные власти в Дании, Швеции и Норвегии, в имевшей древнюю традицию соблюдения гражданских законов Византии, а особенно – на Руси.
Разумеется, русские князья, в X–XI вв. поделив страну между потомками одного рода, уже в начале XII в. постарались изобразить себя «пришельцами», призванными править Русью «из-за моря». Только они никак не могли договориться, кого считать «заморскими» предками – западных славян или скандинавов (эта неясность поздней родовой легенды в летописи по сей день даёт основу для спекуляций «норманистов» и «антинорманистов»). Увы – уже первая летопись, в которую, после переработки предыдущих сказаний, удалось внести легенду об общем предке князей Рюрике, была отчётливо общерусской, настаивала на единстве князей, страны и народа, сложившегося из племён славян и финно-угров.
И во времена Александра Невского, когда свои летописи велись во всех древнерусских княжествах (а их были десятки), каждый летописец, как бы он ни был настроен против других княжеств, считал своим долгом осудить раздоры князей, наносящие ущерб единству Руси. Сложилась парадоксальная ситуация. Князья не могли между собою не воевать. Половецкие ханы, венгерские и польские князья были им ближе, чем собственные подданные, и служили частыми союзниками в усобицах. Но все их действия, наносящие вред единству Руси, были предосудительны в самой княжеской среде!
А «отменить» идею единой Руси и сговориться между собой о других нравственных принципах было невозможно. Мораль, в том числе политическую, оберегала единая Русская православная церковь. Церковь представляла в своей иерархии выходцев из всех сословий страны: и князей, и бояр, и воинов, и купцов, и ремесленников, и свободных крестьян. Почти не вмешиваясь в текущую политику, она хранила и воспитывала в людях сознание того, что православная Русь, все входящие в неё единоверные народы – это духовное и физическое целое. Уничтожить Русь, не истребив Православия, было нельзя. А православный князь был по определению виновен, нанося вред единству Руси.
Силу этого нравственного императива восчувствовал на себе сам Ярослав Всеволодович, который долго считал усобицы нормой княжеской жизни. В 16 лет переяславский князь за три недели пролетел с дружиной на лихих конях всю Русь, чтобы занять престол богатейшего на западе русского города Галича, предложенный ему союзными венграми. Но опоздал на три дня: галицкие бояре отдали престол конкуренту, князю из Новгорода-Северского, принадлежавшего к семейному союзу черниговских князей. Те, усилившись, изгнали Ярослава даже из Переяславля (откуда сами вскоре были выгнаны другим союзом князей). Уже в следующем, 1207 г. Ярослав с отцом и братьями шёл войной на князей Рязанской земли, где «брат шёл на брата» в буквальном смысле: воевали и убивали друг друга ближайшие родственники. Ярослав участвовал во взятии Пронска и в 1208 г. был посажен отцом княжить в Рязани. Бежав из непокорного города, он с войсками отца учинил страшный погром в Рязани и Белгороде, уведя в плен множество рязанцев во главе с самим епископом Арсением[3].
Лишь после смерти отца, Всеволода Большое Гнездо, 14 апреля 1212 г., Ярослав остепенился настолько, что заслужил одобрение князя Мстислава Мстиславича Удатного – выдающегося полководца, знаменитого защитника обиженных на Руси. В 1213 г., когда между сыновьями Всеволода началась братоубийственная война, молодой князь прискакал со своей буйной дружиной в завещанный ему отцом Переяславль. Разослав глашатаев, созвал он знатных горожан в суровый с единою главой белокаменный храм Спаса Преображения, стоявший в центре мощной городской крепости-детинца.
«Братья-переяславцы! – обратился к гражданам Ярослав. – Отец мой отошёл к Богу, вас отдал мне, а меня дал вам в руки. Скажите же, братцы: хотите ли иметь меня своим князем и головы свои сложить за меня?» «И очень хотим, – ответили степенные переяславцы, – ты наш господин, ты – (новый) Всеволод»! – И целовали на верность Ярославу крест[4].
С верным переяславским войском Ярослав крепко стал на защиту воли отца, оставившего Великое княжество Владимирское не взбунтовавшемуся против него старшему сыну Константину, а второму сыну, Юрию (Ярослав был третьим по старшинству). Много было пожжено в этой войне сёл Владимиро-Суздальской земли, из рук в руки переходили Москва и Кострома, но последняя воля Всеволода Большое Гнездо была утверждена.
В награду за почитание родителя, которого летописец хвалил за справедливость и могущество, страх Божий и милость к обездоленным, а главное – за справедливость, Мстислав Удатный отдал за Ярослава свою дочь Ростиславу[5]. Ярославова жена-половчанка к этому времени, верно, умерла – о ней больше не упоминается в летописях. Впрочем, и Ростислава была наполовину половчанкой по матери – верной жене Мстислава, мирно жившей в его княжьем городе Торопце, в середине Смоленской земли. Как в насмешку, она рожала воинственному князю в основном дочерей. Но Мстислав не унывал – выдавал подрастающих княжон замуж за талантливых молодых князей, обещающих стать опорой Руси. Только с Ярославом он поначалу обманулся.
Оборонив Новгород от владимиро-суздальских князей и выдав Ростиславу замуж в 1213 г. за самого энергичного из них, Мстислав покорил чудь (финно-угорские племена) до Балтийского моря, а на следующий год силой помирил князей Южной Руси, сохранив от разгрома её города. Едва вернувшись в Новгород, где княжил по просьбе городского собрания-веча, Удатный получил важные вести: поляки предлагали выгнать наконец венгров из Галича. «Есть у меня дела на Руси, – сказал Мстислав новгородцам, – а вы вольны в князьях».
Удатный прогнал венгров и обручил ещё одну свою дочь с юным, но подающим большие надежды Даниилом Романовичем, княжившим тогда на Волыни. Однако поляки объединились с венграми и частью галицких бояр, война разыгралась не на шутку. Тут пришла весть, что суздальские князья опять творят насилие над Новгородом. И кто творит! Тот самый Ярослав, что счастливо жил с его дочерью, и вместе с нею приехал княжить в Новгороде по приглашению горожан.
Мстислав знал, что новгородцы и сами склонны к буйству, что среди них всегда есть противоборствующие партии, желавшие использовать княжью силу в своекорыстных интересах. Ну заточил Ярослав парочку бояр – приятелей тестя, ну переменил в городском управлении сторонников Мстислава на своих – это можно понять. Должен же молодой князь власть утвердить!
Но обидеть необузданным властолюбием весь город и выехать из него в Торжок, как сделал Ярослав, перекрыть главный торговый путь и ввести во время неурожая блокаду Новгорода – было уж слишком! А всех лучших людей, приезжавших к нему с посольством, в цепи сажать – это Удатный счёл форменным безобразием. Хуже всего было то, что любимую дочурку Мстислава Ярослав оставил в Новгороде, зная, что в её присутствии новгородцы вряд ли решатся истребить княжьих дворян и наместника.
Конечно, женщины, а особенно княгини, были в те времена весьма крепки нервами. Вспомним одну только княгиню Ольгу, которая, получив весть о страшной смерти мужа, не имея иных сил, кроме нескольких слуг, мгновенно задумала – и затем осуществила месть целому союзу племён. А потом взяла, да и создала вместо разбойных ватаг дружинников Древнерусское государство – с единой территорией, законом, налогами, княжеской администрацией и армией. В довершение же была принята византийским императором как правительница великой державы и приняла христианство[6].
Но Мстиславу было крайне обидно сознавать, что его дочь, прикрывая своего непутёвого мужа, подвергает себя опасности в голодающем городе, где распухшие трупы валяются по площадям и улицам так обильно, что всех невозможно похоронить – их даже не успевают пожирать бродячие собаки. Лишь когда Новгород совсем опустел, а пылающий гневом Удатный скакал с лихой дружиной на выручку горожанам, Ярослав забрал жену к себе в Торжок.
Новгородцы уже вконец обессилели от голода, великое множество их лучших людей было угнано во Владимиро-Суздальскую землю и томилось в цепях, когда прискакал Мстислав, заковал в цепи дворян зятя, собрал вече, поцеловал крест и воскликнул: «Либо возвращу новгородских мужей и новгородские волости, либо голову свою повалю за Новгород»! «С тобой, на живот и на смерть!» – вскричали новгородцы, собираясь в воинский поход.
Хранитель Руси пытался образумить зятя. «Сын мой! – писал Ярославу Мстислав. – Кланяюсь тебе. Мужей моих и гостей (купцов. – Авт.) отпусти, а сам с Торжка уйди и со мною любовь возьми». Однако Ярослав надеялся на своих сторонников в Новгороде и упорствовал. Действительно, новгородцы не были едины, сознавали малочисленность своего войска (из которого лучшие воины были в плену) и не торопились с походом.
Тогда Мстислав, вопреки обычаю, собрал вече не в кремле, перед храмом Святой Софии, а на другом берегу Волхова, на Ярославовом дворе, где обычно жил князь. «Пойдёмте, – просто сказал он собравшимся, – поищем мужей своих, ваших братьев, и владений своих. Да не будет Новый Торг (Торжок. – Авт.) Новгородом, а Новгород – Торжком. Где святая София – тут Новгород! И во множестве (воинов. – Авт.) Бог, и в мале – Бог и правда»!
1 марта Удатный выступил в поход, призвав на помощь псковичей, смолян и ростовцев. Но даже эти рати во главе с храбрыми, опытными в битвах князьями не могли сравниться с многочисленными и хорошо вооруженными полками Владимиро-Суздальской земли. Ведь Ярослав поднял на войну своего брата Юрия с могучими дружинами Владимира и Суздаля, двух младших братьев с дружинами Мурома, ватагами пограничников-бродников и вооруженными селянами, даже гарнизоны десятков городов. Тогда Мстислав призвал к себе в помощь старшего сына Всеволода Большое Гнездо, Константина, с полками ростовскими.
«Оле страшное чудо и дивно, братия! – не удержался от восклицания, описывая эту войну, монах-летописец. – Пошли сыновья на отца, брат на брата, раб на господина, господин на рабов»! Бояре и военные холопы, ремесленники и купцы из богатейших городов, дружинники и крестьяне-смерды из одних земель стояли тогда под знамёнами противоборствующих армий. Ростов, праотец Владимиро-Суздальской земли, был за Мстислава, а часть новгородцев была в полку Ярослава!
Напрасно Удатный при каждом удобном случае посылал предложения не проливать кровь. «Не хочу мира, – заносчиво отвечал Ярослав, – пошли, так идите, сто наших будет на одного вашего!» «Седлами закидаем!» – кричала многочисленная рать союзных владимиро-суздальских князей, ожидая Мстислава на битву к реке Липице холодной и бурной весной, 21 апреля 1216 г.
Против Удатного стояла на Авдовой горе тяжелая, десятилетиями формировавшаяся Всеволодом Большое Гнездо дружина, за спиной – граждане. «Братья! – сказал своим князь, – побежавши, не уйдем; идите в бой, как кому любо умирать»! Новгородцы и смоленцы сошли с коней, скинули сапоги и платье и повалили с топорами через густые заросли на возвышенность, где сверкала доспехами владимиро-суздальская рать. Мстислав с дружиной поскакал за ними. Он боевым топором трижды прорубался сквозь полки, пока враг не был повергнут.
Полк Ярослава принял на себя главный удар и был уничтожен почти начисто. Полк Юрия стоял против войск его брата Константина – но, видя поражение Ярослава, ратники бросились бежать, скидывая на ходу тяжкие доспехи. Даже на конях мало кто смог уйти по бездорожью. Летописцы, ужасаясь, повторяли в Новгородской Первой летописи старшего и младшего изводов, что «око не может (обозреть. – Авт.), ум человеческий домыслити (числа. – Авт.) избиенных и повязанных», при том, что новгородцев и смолян в битве и преследовании пало всего шестеро[7].
Какого же числа несчастных на Руси XIII в. «не могли помыслить» убитыми и пленными? Поздний летописный свод называет довольно реалистичные цифры: 9233 человека убитых и 60 пленных. При этом в войске Ярослава было 16 стягов, 40 труб и барабанов; у Юрия – 13 стягов, 60 труб и барабанов. То есть на один стяг, вокруг которого формировался отряд, приходилось минимум 320 (по убитым и пленным), а реально – до 500 человек.
Значит (умножая 500 на число стягов), одно из самых сильных, хотя и неудачливых русских воинств XIII в. насчитывало около 14 500 воинов. На сегодняшний взгляд эта цифра невелика. Но в те времена (если не принимать во внимание сказки древних писателей о стотысячных войсках, которых на деле никогда не было) битва с почти 30 тысячами участников была просто грандиозной. Немногие государства могли подготовить и вооружить такое число воинов. При Липице это удалось благодаря участию горожан – купцов и ремесленников, с детства учившихся держать в руках оружие для защиты своих владений и вольностей. Ведь в Смоленске, как и в Новгороде, главной силой были тогда выборные власти и народное собрание – вече.
А что же владимиро-суздальские князья? Они стремглав бежали, на ходу меняя коней. Юрий, в одной нижней рубахе, сбросив даже поддоспешный кафтан, едва не уморив четвёртого коня, один вернулся во Владимир. Ярослав, потеряв в бою шлем (он позже был найден и ныне хранится в Оружейной палате Московского Кремля) загнал четверых коней и на пятом прискакал в Переяславль, где с тревогой ждала его жена. Воевать Ярослав уже не мог, но всё равно проявил крутой нрав: велел мучить новгородских пленных так, что многие из них умерли.
Удатный не дал своим войскам штурмовать ни совершенно беззащитный Владимир, ни Переяславль, но покончил дело миром, освободив пленных, взяв дары и рассадив князей по старшинству. Лишь у злого Ярослава, признавшего: «По правде меня крест убил!» – забрал он свою дочь. Едва ли не самая грозная усобица на Руси закончилась без обычного разорения русских земель.
Только когда Ростислава вышла из Переяславля и осталась в лагере своего отца, Ярослав Всеволодович начал понимать, как много она для него значила. Похоже, что именно в разлуке он по-настоящему полюбил жену. С этого времени он начал задумываться и об ответственности князя перед подданной ему землёй. Изменился даже его характер. Ярослав сохранил властолюбие, но прекратил злобствовать. А если и наказывал иной раз своих противников, то умеренно, так, что это уже не вызывало резкого порицания летописцев.
Поначалу, конечно, Ярослава вела по пути мудрости надежда заслужить прощение от своего тестя. Он знал, что Мстислав миловал не только сородичей; злейших врагов и даже изменников князь, подержав немного в темнице, по широте души неизменно прощал и отпускал. Но вернуть дочь всё-таки не спешил. Видимо, он сделал это, лишь окончательно покидая Новгород в 1218 г.
Хотя Удатный не преминул перед отбытием заточить, с конфискацией богатств, некоторых знатных горожан, своих противников, новгородцы сильно упрашивали князя остаться. Однако ему пора было в Галич, где вновь свирепствовали венгры и поляки. Мстислав, призвав под свои знамёна половцев, разгромил противников, умело разъединив, в единой битве. Венгры окопались в Галиче – князь взял его подкопом, вновь пожалел и пленных, и изменников, а с сыном венгерского короля даже обручил свою дочь.
Воссоединение Ярослава с возлюбленной супругой Феодосией-Ростиславой было бурным. В 1220 г. княгиня родила Фёдора[8], в 1221-м – Александра, – двух прославленных Церковью святых заступников Русской земли. За ними последовали княжичи Андрей, Михаил Хороборит, Даниил, Ярослав, Василий и Константин. Благодаря своей искренней любви к Ростиславе Мстиславне Ярослав Всеволодович превзошёл в потомстве своего отца, Всеволода Большое Гнездо (у того было лишь 6 сыновей). От него пошли не только владимирские и московские, но и тверские великие князья.

<< Назад   Вперёд>>  
Просмотров: 3354