Книги
Реклама
Д. А. Боровков. Тайна гибели Бориса и Глеба

1.6. Раунд второй. На арену выходит Болеслав Храбрый


Бегство Святополка в Польшу после поражения у Любеча отнюдь не прекратило междоусобной войны: династический конфликт только обострился, выйдя на европейский уровень. Под 1018 г. ПВЛ сообщает о том, что Святополк при вооруженной поддержке Болеслава Храброго нанес Ярославу поражение в битве у реки Буг и таким образом вернулся на киевский стол. Существует точка зрения, согласно которой Болеслав сначала пытался установить контакты с Ярославом, посватавшись к его сестре Пред с лаве, но получил отказ, ставший причиной войны.

В октябре 1017 г. между Польшей и Священной Римской империей открылись мирные переговоры в Мерзебурге, которым было суждено подвести финальную черту в вооруженном конфликте между ними{125}. По утверждению Титмара, Генрих II «только тогда узнал, что король Руси, как и обещал ему через своего посла, напал на Болеслава, но, овладев [неким] городом, ничего [более] там не добился»{126}. Комментируя ситуацию в Мерзебурге, автор этого перевода А. В. Назаренко полагает, что император узнал о действиях своего союзника Ярослава против поляков задним числом{127}. Очевидно, к тому времени между двумя правителями уже велись военные действия, с которыми обычно связывается поход Ярослава к Берестью, о чем мы знаем из НIЛМ. После того как Генрих II выбыл из игры, Ярослав, считает исследователь, создал антипольскую коалицию с участием Дании и Швеции{128}.

ПВЛ рассказывает об этой войне следующее: «В год 6526 (1018). Пришел Болеслав на Ярослава со Святополком и с поляками. Ярослав же, собрав русь, и варягов, и словен, пошел против Болеслава и Святополка и пришел к Волыню, и стали они по обеим сторонам реки Буга. И был у Ярослава кормилец и воевода, именем Буда, и стал он укорять Болеслава, говоря: „Проткнем тебе колом брюхо твое толстое“. Ибо был Болеслав велик и тяжек, так что и на коне не мог сидеть, но зато был умен. И сказал Болеслав дружине своей: „Если вас не унижает оскорбление это, то погибну один“. Сев на коня, въехал он в реку, а за ним воины его. Ярослав же не успел исполчиться, и победил Болеслав Ярослава. И убежал Ярослав с четырьмя мужами в Новгород, Болеслав же вступил в Киев со Святополком. И сказал Болеслав: „Разведите дружину мою по городам на покорм“; и было так. Ярослав же, прибежав в Новгород, хотел бежать за море, но посадник Константин, сын Добрыни, с новгородцами рассек ладьи Ярославовы, говоря: „Хотим и еще биться с Болеславом и со Святополком“. Стали собирать деньги от мужа по 4 куны, а от старост по 10 гривен, а от бояр по 18 гривен. И привели варягов, и дали им деньги, и собрал Ярослав воинов много. Когда же Болеслав сидел в Киеве, окаянный Святополк сказал: „Сколько есть поляков по городам, избивайте их“. И перебили поляков, Болеслав же побежал из Киева, забрав богатства, и бояр Ярославовых, и сестер его, а Настаса — попа Десятинной церкви — приставил к этим богатствам, ибо тот обманом вкрался ему в доверие. И людей множество увел с собою, и города Червенские забрал себе, и пришел в свою землю. Святополк же стал княжить в Киеве. И пошел Ярослав на Святополка, и бежал Святополк к печенегам»{129}.

Учитывая то, что в летописной статье 1018 г. имя Болеслава везде предшествует имени Святополка, надо думать, ее составитель хотел подчеркнуть его второстепенное положение в период пребывания Болеслава на Руси. Напротив, летопись никак не комментирует изменившийся статус Ярослава, который остался киевским князем только потому, что новгородцы во главе с посадником Константином Добрыничем изъявили желание оказать ему поддержку в дальнейшей борьбе за Киев. Достаточно объективное описание злоключений киевского князя натолкнуло Б. А. Рыбакова на мысль о том, что первоначально она имела оппозиционный характер по отношению к Ярославу и принадлежала к новгородской «Остромировой летописи», составленной в середине XI в., а при включении в киевское летописание была подвергнута редакторской правке.

Исследователям так и не удалось найти доказательства существования «Остромировой летописи», поэтому с тем же успехом в авторе статьи 1018 г. можно было бы видеть летописца, лояльно настроенного к Болеславу I{130}, но если учесть, что древнерусская традиция в целом негативно относилась к польским соседям, невозможно найти причин для этого исключения. Кроме того, единственным регионом, испытавшим сильное польское влияние, была Юго-Западная Русь, где камнем преткновения оказались «Червенские города», но вряд ли в XI в. здесь могла сформироваться независимая полонофильская традиция, учитывая, что польская оккупация «Червенских городов» продолжалась менее пятнадцати лет — с 1018 по 1031 г. В то же время, как отмечалось исследователями, ПВЛ, в отличие от Киево-Печерского патерика и памятников новгородского летописания XV в., ничего не сообщает о каких-либо насильственных действиях поляков в Киеве, напротив, осуждая их избиение по приказу «окаянного Святополка» (А. Г. Кузьмин){131}.

Как свидетельства ПВЛ, так и свидетельства более позднего летописания подтверждаются не только показаниями польских источников, но и хроникой Титмара. По словам епископа, нельзя было умолчать о прискорбном несчастье, случившемся на Руси: «Ведь Болеслав, напав на нее, согласно нашему совету, с большим войском, причинил ей большой вред. Так, в июле месяце, 22-го числа этот князь, придя к какой-то реке, стал там вместе со своим войском лагерем и велел приготовить необходимые [для переправы] мосты. Русский король, расположившись возле него со своими людьми, с тревогой ожидал исхода будущего, условленного между ними сражения. Между тем враг, подстрекаемый поляками, был вызван на битву и, в результате внезапного успеха, был отброшен от реки, которую оборонял. Ободренный этой суматохой Болеслав, требуя, чтобы союзники приготовились и поторопились, тотчас же, хоть и с большим трудом, но перешел реку. Вражеское войско, выстроенное против него, напрасно старалось защитить свое отечество. Уже в первой схватке оно подалось и более уже не оказывало сильного сопротивления. Там тогда было перебито огромное количество бежавших [врагов] и очень мало победителей».

Несмотря на то, что «с того дня Болеслав, развивая успех, преследовал разбежавшихся врагов», Ярослав, очевидно, находился не в столь плачевном положении, как представляют нам летописи, поскольку «силой захватил некий город, послушный его брату, и увел его жителей». После битвы при Буге Болеслав «был принят всеми местными жителями и почтен богатыми дарами». Уже через три недели союзникам удалось войти в Киев: «оставленный своим обращенным в бегство королём, этот город 14 августа принял Болеслава и Святополка, своего господина, от которого долго отказывался; и вся страна та из страха перед нами обратилась к его милости. Архиепископ того города почтил прибывших в храме Св. Софии, — который в прошлом году сгорел по причине несчастного случая, — с мощами святых и прочими украшениями»{132}.

Некоторые историки отмечали, что «судя по Титмару, Святополк не был еще „окаянным“ в глазах киевского духовенства» (В. Д. Королюк){133}. Если допустить, что этим архиепископом мог быть Иоанн I{134}, согласно памятникам Борисоглебского цикла стоявший у истоков почитания князей-мучеников, его поведение представляется более чем странным. Можно, однако, предположить, что Титмар перепутал архиепископа с настоятелем Десятинной церкви Анастасом Корсунянином{135}, который, по свидетельству ПВЛ, вошел в доверие к Болеславу: он вполне мог возглавлять посольство Болеслава к Ярославу в Новгород, о котором далее сообщает хронист, а несколько позже, судя по летописному рассказу, обеспечивал вывоз в Польшу награбленных в Киеве богатств.

А. В. Назаренко обратил внимание на то, что Титмар, говоря о Святополке, титулует его senior (господин), тогда как и по отношению к Владимиру и Ярославу, и по отношению к датским, венгерским, английским государям он применяет титул rex (король). Как отмечает исследователь: «Этот факт выглядит многозначительным, особенно если учесть, что в термин rex хронист явно вкладывал значение государственного суверенитета, никогда не применяя его к полабским, чешским или польским князьям. Возможно, это связано с оценкой Титмаром законности притязаний Святополка (ср. его убеждение, что Святополк не участвовал в разделе державы по смерти отца: Thietm. VII, 73) или политическими симпатиями хрониста к Ярославу, союзнику Германии в борьбе против грозного Болеслава Польского»{136}. После общения с автором этой гипотезы мы решили предложить альтернативные трактовки данного исторического факта.

Вряд ли указанное Титмаром обстоятельство можно интерпретировать как признание нелегитимности Святополка, — на страницах его «Хроники» он отнюдь не выглядит таковым, тем более, что епископ называет Святополка «господином» города (Киева). На наш взгляд, различие в титулатуре могло быть связано либо с тем, что юрисдикция Святополка, в отличие от юрисдикции Ярослава, могла быть слишком ограничена территориально; либо с тем, что власть Святополка ограничивалась определенной формой зависимости от Польши, в то время как Ярослав был самостоятельно действующим правителем. В пользу последнего предположения говорит и летописный сюжет об «избиении» поляков в летописной статье 1018 г.

Ближайшая параллель к нему встречается в ПВЛ под 1069 г., когда был истреблен польский контингент, приведенный в Киев польским князем Болеславом II, союзником свергнутого князя Изяслава Ярославича. Этот рассказ появился не ранее 1070-х гг. и был также направлен на дискредитацию Святополка, обошедшегося с союзниками так же, как со своими братьями. Кроме того, сюжетная близость событий 1018 и 1069 гг. — приход поляков в Киев и их избиение киевлянами — еще в XIX столетии породила утверждение о том, что события 1069 г. были перенесены летописцем на события 50-летней давности.

А. А. Шахматов полагал, что летописная статья 1018 г. являлась одним из первых плодов летописной работы Никона{137}. Надо сказать, что подобное смешение событий 1018 и 1069 гг. стало общим местом и для польской средневековой историографии, где сохранились предания о том, что при вступлении в Киев Болеслав I ударил мечом в киевские Золотые ворота, хотя, согласно ПВЛ, они были воздвигнуты через двадцать лет после пребывания польского князя в столице Руси{138}.

Как рассказывает Галл Аноним: «Болеслав, не встретив себе никакого сопротивления, войдя в город, большой и богатый, обнаженным мечом ударил в золотые ворота. Спутникам же своим, удивлявшимся, зачем он это сделал, с язвительным смехом сказал: „Как в этот час меч мой поражает золотые ворота города, так следующей ночью будет обесчещена сестра самого трусливого из королей, который отказался выдать ее за меня замуж; но она соединится с Болеславом не законным браком, а только один раз, как наложница, и этим будет отомщена обида, нанесенная нашему народу, а для русских это будет позором и бесчестием“. Так он сказал и подтвердил слова делами»{139}.

Об оскорблении, которое Болеслав Храбрый нанес киевской династии в отместку за отказ выдать за него дочь Владимира Святославича, писали не только польские хронисты. Как сообщают летописи, восходящие к так называемому Новгородско-Софийскому своду 1430-х гг., польский князь «вошел в Киев со Святополком и сел на столе Владимира. И тогда Болеслав положил себе на ложе Передславу, дочь Владимира, сестру Ярослава»{140}. По свидетельству Титмара, из захваченных в Киеве сестер Святополка «одну, уже давно им желанную, старый развратник Болеслав незаконно увел с собой»{141}.

Вопрос о том, собирался ли польский князь вокняжиться на киевском «столе», остается спорным. Например, В. Д. Королюк сначала полагал, что «отправляясь на Русь, польский князь и определенная часть его окружения отнюдь не ставили своей целью только восстановление на Киевском престоле свергнутого Ярославом Святополка. Речь, возможно шла о прочном подчинении Киевской Руси власти польского князя, может быть, даже о захвате Болеславом киевского стола», однако позднее он пришел к выводу о том, что подобное мнение должно быть отвергнуто. Тем не менее оно разделяется некоторыми исследователями и сегодня{142}.

Разрешить этот вопрос вряд ли возможно, хотя, если рассмотреть предшествующую политическую деятельность Болеслава, следует упомянуть о том, что в 1003–1004 гг. он пытался объединить под своей властью Польшу и Чехию в обход Генриха II, что и положило начало его длительному конфликту со Священной Римской империей. Так что, по крайней мере теоретически, подобная перспектива у него была, если допустить наличие в политике Болеслава универсалистских тенденций. Хотя, быть может, это всего лишь представления позднего летописца, так как они не подтверждаются даже Галлом Анонимом.

Как бы то ни было, на некоторое время город действительно стал резиденцией Болеслава: отсюда он отправил посольства к императорам Священной Римской империи и Византии, а также попытался договориться с бежавшим в Новгород Ярославом. Когда Святополк, тяготившийся опекой тестя, якобы отдал приказ о тайном истреблении поляков, Болеслав был вынужден уйти в Польшу.

Недавно противоречивые свидетельства источников о действиях Болеслава получили несколько иную интерпретацию. По мнению А. В. Назаренко: «Дело было не так просто, как то изображают поздние польские и древнерусские источники, и статус Передславы как именно наложницы определился лишь после разрыва польского князя со Святополком. В Киеве же Болеслав разыгрывал представление о своем очередном (пятом по счету!) браке, ведя двусмысленную политику: для Генриха II он был (псевдо) лояльным вассалом, перед Константинополем выставлял себя хозяином Руси, а перед Святополком и киевлянами хотел выглядеть верным союзником»{143}.

Свидетельство ПВЛ о бегстве Болеслава из Киева также давно подвергается сомнению, так как вступает в противоречие с западными источниками. При критике летописного сообщения обычно учитывается, что Болеслав увел из Киева значительное количество пленных (800 из которых четверть века спустя были возвращены на Русь внуком Болеслава Казимиром I) и обоз с княжеской казной, а значит, его отступление не могло быть столь поспешным, как это изображается ПВЛ.

Вопрос о сроках пребывания Болеслава Храброго в Киеве остается спорным. Например, Галл Аноним сообщает, что «Болеслав в течение десяти месяцев владел богатейшим городом и королевством русских и непрерывно пересылал оттуда деньги в Польшу: а на одиннадцатый месяц, так как он владел очень большим королевством, а сына своего Мешко еще не считал годным для управления им, поставил там [в Киеве] на свое место одного русского, породнившегося с ним, а сам с оставшимися сокровищами стал собираться в Польшу»{144}.

Выкладки склонного к преувеличению польского хрониста вряд ли можно соотнести с летописной хронологией, тем более что, по свидетельству Титмара, после вокняжения зятя Болеслав вернулся домой — поскольку этот факт мог быть зафиксирован лишь до смерти мерзербургского епископа, последовавшей 1 декабря 1018 г., долгое время существовало предположение, что Болеслав находился в Киеве осенью 1018 г. достаточно короткий период времени{145}. Текстологические исследования А. В. Назаренко показали, что этот пассаж Титмара, изложенный в VII книге его «Хроники» и в силу этого воспринимающийся как анахронизм по отношению к более подробному изложению кампании 1018 г. в конце VIII книги, на самом деле относится к событиям 1017 г.{146} Согласно его точке зрения, на первых порах Болеслав отвоевал для Святополка Берестье, а на следущий год — киевский «стол»{147}. Но едва польский князь покинул Киев, положение Святополка ухудшилось настолько, что он был вынужден вновь бежать от пришедшего из Новгорода Ярослава, на этот раз к печенегам. Решающая схватка между соперниками была еще впереди.



<< Назад   Вперёд>>  
Просмотров: 2280